Маленький незнакомец 12 страница  

Маленький незнакомец 12 страница

Она спросила почти всерьез. Присев на стул, я начал ее осматривать.

— Да уж, вы с лихвой испили из чаши горестей, — сказал я. — Всей душой вам сочувствую.

Закашлявшись, миссис Айрес согнулась пополам, а затем вновь откинулась в подушки, не спуская с меня взгляда.

— Вы видели комнату Родерика?

Я приложил стетоскоп к ее груди:

— Секундочку… да, видел.

— Обратили внимание на стол и кресло?

— Помолчите минутку, пожалуйста.

Я нагнул ее, чтобы прослушать спину. Потом убрал стетоскоп и, чувствуя на себе ее взгляд, ответил:

— Да.

— И что скажете?

— Не знаю…

— Полагаю, знаете. Ох, доктор, вот уж не думала дожить до того, что стану бояться собственного сына! Без конца представляю, что могло случиться. Только закрою глаза — вижу огонь.

Голос ее осекся, она согнулась в новом, еще более злом приступе кашля, с которым все не могла справиться. Я придержал ее за плечи, затем подал воды и чистый носовой платок. Отерев глаза и рот, она откинулась в подушки, раскрасневшаяся и измученная.

— Вам нельзя много говорить.

— Я не могу молчать! — покачала она головой. — Кроме вас и Каролины, поговорить мне не с кем, а с ней мы это обсудили уже по десятому разу. То, что она рассказала, уму непостижимо! Я ушам своим не верила! Мол, Родерик почти обезумел, комната его и прежде горела, и вы видели отметины.

Я поерзал.

— Да, кое-что она показала.

— И никто из вас не пришел ко мне?

— Не хотели тревожить. По возможности, пытались вас уберечь. Конечно, если б я мог предположить, что его состояние приведет к чему-то подобному…

— Вы говорите «состояние», — горестно сморщилась миссис Айрес. — Стало быть, вы знали, что он болен.

— Я знал, что он нездоров. Честно говоря, очень нездоров. Но я дал ему слово.

— Наверное, он поведал вам небылицу, что в доме обитает нечто, желающее ему зла? Верно? — Заметив, что я колеблюсь, она искательно добавила: — Прошу вас, доктор, будьте со мной откровенны.

— Да, это правда. Извините меня.

Я все рассказал: о приступе паники, за которой последовала невероятная страшная история, и о том, что с тех пор Род на меня ополчился, и об угрозе, проскальзывавшей в его речах…

Миссис Айрес слушала, безотчетно ухватившись за мою руку. Волнистые ногти с грязной каемкой сажи выдавали ее возраст. Красные точки на ладонях, оставленные искрами, казались эхом рубцов ее сына. По мере моего рассказа пальцы ее все крепче впивались в мою руку, а взгляд выражал полное смятение.

— Бедный мой мальчик! — воскликнула она, когда я закончил. — Я и подумать не могла! Я знала, что он не так силен, как его отец, но не могла предположить, что рассудок его не выдержит! Неужели… — Миссис Айрес схватилась за грудь. — Неужели он вправду так настроен против дома и меня?

— Теперь вы понимаете, почему я не решался вам рассказать? Он не помнил себя и вряд ли сознавал, что говорит.

Казалось, она меня не слышит:

— Неужели он вправду так нас ненавидит? Значит, в этом причина всего?

— Нет-нет, всему виной переутомление…

— Переутомление? — непонимающе взглянула миссис Айрес.

— Заботы о доме и ферме. Последствия военной службы и катастрофы… Кто знает, что стало причиной, но разве это важно?



Похоже, я говорил впустую. Сжав мои пальцы, она страдальчески спросила:

— Скажите, доктор, в том есть моя вина?

Меня обескуражила непередаваемая мука, слышная в ее голосе.

— Разумеется, нет, — ответил я.

— Но я его мать! Это его дом! То, что произошло, неестественно, неправильно. Значит, в чем-то я его подвела. Да? Если допустить, что нечто… — она отняла руку и опустила взгляд, словно устыдившись, — притупило мою любовь к нему, когда он был маленьким. Некая тень беды, горя. — Голос ее померк. — Наверное, вы знаете, что до рождения Каролины и Родерика у меня был еще ребенок. Дочка Сьюзен.

— Да, — кивнул я. — Сочувствую вам.

Она качнула головой, словно принимая соболезнование, но вместе с тем отметая его как что-то, не имеющее отношения к ее горю.

— По-настоящему я любила только ее, — буднично сказала миссис Айрес. — Вам это странно? Я и сама не могла предположить, что влюблюсь в своего ребенка. Но мы были как влюбленная пара. Когда ее не стало, мне долго казалось, что я сама умерла. Может, так оно и было… Все вокруг говорили, что лучший способ оправиться от потери ребенка — как можно скорее завести другого. Об этом твердили мать, свекровь, тетки, сестра… Родилась Каролина, и они запели иное: конечно, девочка будет напоминать тебе о той, кого ты лишилась, так что давай еще разок, постарайся, чтобы получился мальчик, матери обожают сыновей… Но вот появился Родерик, и они опять сменили пластинку: что еще с тобой? Люди нашего круга не распускают нюни. У тебя чудесный дом, муж уцелел на войне, двое здоровых ребятишек. Если все это не делает тебя счастливой, тогда просто перестань плакаться…

Она опять закашлялась. Когда приступ миновал и она отерла глаза, я сказал:

— Трудно вам было.

— Детям еще труднее.

— Не надо так. Любовь не взвесишь и не измеришь.

— Наверное, вы правы. И все же… поверьте, доктор, я люблю своих детей. Но иногда эта любовь чуть теплилась, потому что во мне самой чуть теплилась жизнь… Думаю, Каролину это не ранило, а вот Родерик всегда был очень чувствительным. Может быть, он возненавидел меня за фальшь, которую угадал во мне?

Я вспомнил позавчерашний разговор с Родериком и его слова о том, что они с сестрой огорчили мать «одним фактом своего рождения». Однако лицо миссис Айрес выражало неподдельную муку, а я и так уже слишком много сказал. Какой смысл огорошить ее еще и этим?

— Вы все напридумали, потому что больны и устали, — твердо сказал я, взяв ее за руку. — Одно огорчение тянет за собой ворох других, только и всего.

Ей хотелось в это поверить.

— Вы вправду так думаете?

— Я это знаю. Не надо копаться в прошлом. Сейчас нам важно не почему Род заболел, а как его вылечить.

— Но если болезнь зашла далеко? Вдруг он неизлечим?

— Вовсе нет. Вы говорите так, будто он обречен! При надлежащем уходе…

Миссис Айрес опять закашлялась.

— Здесь мы не сможем обеспечить ему уход, — покачала она головой. — У нас с Каролиной просто нет сил. Это мы уже проходили.

— Может, нанять сиделку?

— Вряд ли сиделка с ним справится.

— Ну что вы, ей-богу…

Миссис Айрес виновато прятала глаза.

— Каролина говорила, вы обмолвились о больнице.

— Да, — не сразу ответил я. — Поначалу казалось, я смогу уговорить его лечь в клинику. Я думал об одной частной лечебнице, которая специализируется на подобных душевных расстройствах.

— Душевное расстройство… — повторила миссис Айрес.

— Пусть термин вас не пугает, им обозначают самые разные состояния. Клиника весьма приличная, находится в Бирмингеме. Однако не дешевая. Боюсь, инвалидная пенсия Рода не потянет оплату счетов. Пожалуй, вариант надежной сиделки все-таки лучше…

— Мне страшно, доктор Фарадей, а сиделка лишь усилит мой страх. Что, если Родерик опять устроит пожар? Возможно, в следующий раз ему удастся сжечь дом дотла или убить… себя, сестру, меня или кого-нибудь из слуг! Об этом вы подумали? Вообразите последствия! Расследование, полиция, газетчики — на этот раз они возьмутся всерьез, злосчастная история с Плутом покажется пустяком. И что будет с Родом? Сейчас все знают, что он пострадал в случайном пожаре. Если убрать его с глаз долой, это будет выглядеть так, словно он уехал лечиться, подальше от нашей зимы. Вы не согласны? Я спрашиваю вас не только как врача, но и как нашего друга. Прошу вас, помогите. Вы были так добры к нам.

Она говорила резонно. Я прекрасно понимал, что и так уже затянул с проблемой, которая едва не привела к плачевным результатам. Конечно, вреда не будет, если Родерик на время покинет имение, с самого начала я был за это. Но одно дело уговорить его лечь в клинику, и совсем другое — запихнуть туда силой.

— Что ж, это возможный вариант, — сказал я. — Естественно, я приглашу второго врача и заручусь его мнением. Однако слишком спешить нельзя. Как ни ужасно происшествие, есть шанс, что оно вытряхнет его из помрачения. И все-таки я не могу поверить…

— Вы его не видели, — прошептала миссис Айрес, не дав мне договорить. Взгляд ее был так же странен, как взгляд Каролины.

— Нет, еще не видел, — помолчав, сказал я.

— Пожалуйста, сходите к нему. А потом скажете мне, что вы об этом думаете… Одну секунду.

Жестом попросив обождать, она что-то достала из ящика тумбочки. Ключ.

Я нехотя протянул руку.

Комната, куда поместили Родерика, прежде была его спальней; видимо, здесь он ночевал во время школьных каникул и коротких побывок с военной службы. Она располагалась на той же площадке, что и спальня миссис Айрес, от которой ее отделяла только старая гардеробная. Было жутко представить, что Родерик безвылазно сидит в комнате, но не менее жутко было постучать в дверь, громко его окликнуть и, не получив ответа, заскрежетать в скважине ключом, словно тюремщик. Я сам не знал, чего следует ожидать. Попытка вырваться на свободу меня бы не удивила. Открыв дверь, я съежился, готовый к потоку брани и оскорблений.

То, что я увидел, оказалось гораздо хуже. Шторы на окнах были неплотно задернуты, в комнате стоял полумрак. Я не сразу разглядел Родерика: в мальчиковой полосатой пижаме и старом синем халате, он замер на кровати и вовсе не собирался бросаться к открывшейся двери. Руку, собранную в вялый кулак, он держал возле рта и большим пальцем теребил нижнюю губу. Даже издали и в темноте было заметно, как плохо он выглядит: сальное лицо в следах сажи отливало желтоватой бледностью, опухшие глаза воспалились, немытые волосы слиплись. Из-за рубцов отросшая щетина торчала пучками, бескровный рот ввалился. Меня поразил запах: несло гарью, потом и гнилым дыханием. В это амбре вносил свою лепту ночной горшок под кроватью, которым недавно воспользовались.

Родерик не сводил с меня взгляда, но не ответил, когда я с ним заговорил. Я присел на кровать и раскрыл саквояж; осторожно раздвинув края халата и пижамы, я приложил к его груди стетоскоп, и тогда он нарушил молчание:

— Вы его слышите?

Голос его лишь слегка отдавал хрипотцой. Я потянул Родерика к себе и приложил стетоскоп к его спине:

— Слышу — что?

Он прошелестел мне в ухо:

— Сами знаете.

— Я знаю одно: вы, ваша матушка и сестра прошлой ночью вдосталь наглотались дыма. Хочу убедиться, что это вас не угробит.

— Угробит? О нет! Ему это ни к чему. Этого оно уже не хочет.

— Помолчите минутку, ладно?

Я передвинул мембрану. Сердце его бухало, дыхание было жестким, однако в легких шумы или всхлипы не прослушивались; я прислонил его к подушке и запахнул на нем одежду. Он не сопротивлялся, но глядел в сторону и тотчас вновь принялся теребить губу.

— Пожар всех очень напугал, Род, — сказал я. — Никто не знает, отчего он возник. Вы что-нибудь помните? Можете рассказать?

Казалось, он не слушает.

— Род?

Родерик перевел на меня взгляд и раздраженно скривился:

— Я уже всем сказал: ничего не помню. Были вы, потом пришла Бетти, а затем Каролина меня уложила. Кажется, мне что-то снилось.

— Что?

Он все теребил губу:

— Просто сон. Не помню. Какая разница?

— Может, вам приснилось, что вы встаете, закуриваете сигарету или зажигаете свечу?

Рука его замерла, взгляд стал недоверчивым:

— Вы что, пытаетесь выдать это за несчастный случай?

— Еще не знаю.

— После всего, что я вам рассказал! — Родерик возбужденно заерзал. — Даже Каролина понимает, что это не случайность! Она сказала, горело в разных местах. И те отметины воспламенились, только не разгорелись.

— Точно мы не знаем и, наверное, никогда не узнаем.

— Я знаю! Знал еще вечером. Я же вам сказал: будут фокусы. Почему вы бросили меня одного? Неужели не поняли, что самому мне не справиться?

— Род, пожалуйста…

Он уже дергался, словно в белой горячке, видеть это было ужасно. Родерик вцепился в мою руку:

— А если б Каролина опоздала? — Глаза его пылали. — Сгорел бы весь дом! Сестра, мать, Бетти…

— Тихо, Род, успокойтесь.

— Успокоиться? Я же их чуть не убил!

— Не валяйте дурака!

— Что, все так говорят, да?

— Никто ничего не говорит.

— Так оно и есть, неужто не понимаете? — Он дергал меня за рукав. — Я полагал, что смогу удержать заразу. Но я слишком слаб. Зараза пробыла во мне слишком долго. Она меня изменяет, уподобляет себе. Я думал, что оберегаю мать и Каролину, но все это время она подбиралась к ним через меня. Это было… Что вы делаете?

Высвободившись из его хватки, я нагнулся к саквояжу и достал тюбик с таблетками.

— Нет! — вскрикнул Родерик, выбив его из моей руки. — Нельзя! Как вы не понимаете! Хотите ему помочь, что ли? Да? Мне нельзя спать!

Вся эта ахинея, удар по руке и безумный вид Родерика меня напугали, но я беспокойно вгляделся в его опухшие глаза:

— Вы не спали с позапрошлой ночи?

Я взял его запястье — пульс скакал как бешеный. Родерик вырвал руку:

— Как я могу спать? И так уж натворил дел.

— Вам надо поспать, Род.

— Нельзя! И вы бы не спали, если б знали, какое оно! Прошлой ночью… — он опасливо оглянулся и заговорил тише, — я услышал шум. Вначале подумал, что-то скребется за дверью, хочет проникнуть в комнату. Но затем понял: оно скребется во мне, пытаясь выйти наружу. Понимаете, оно выжидает. Очень хорошо, что меня заперли, но если я усну…

Он не договорил и только многозначительно на меня посмотрел. Затем подтянул колени к груди и вновь затеребил губу. Я собрал рассыпавшиеся по полу таблетки; руки мои дрожали, ибо наконец-то я понял, как глубоко он нырнул в помрачение. Я выпрямился и беспомощно посмотрел на Родерика, а потом окинул взглядом комнату, полную душераздирающих примет веселого очаровательного мальчика, каким он некогда был: полка с приключенческими книжками, призы и модели самолетов, карты с пометками, сделанными нетвердой детской рукой… Кто мог предвидеть такой распад? Почему это произошло? Наверное, его мать права: никаким переутомлением или заботами этого не объяснить. В нем укоренилось еще что-то, чего я не мог разгадать.

Я посмотрел Родерику в глаза и отвернулся, признавая свое поражение.

— К сожалению, я должен вас оставить, — сказал я. — Попросить Каролину, чтобы посидела с вами?

Он затряс головой:

— Ни в коем случае!

— Могу я для вас что-нибудь сделать?

Родерик задумался, а потом вежливо и смущенно произнес, словно мальчик, что некогда здесь обитал:

— Пожалуйста, дайте сигарету. Мне не разрешают курить, когда я один. Но если я покурю при вас, то ничего страшного, правда?

Я дал ему сигарету и чиркнул спичкой — сам бы он с ней не справился; когда я высек огонь, он зажмурился и рукой прикрыл лицо. Посапывая, он курил, а я сидел рядом. Потом он отдал мне окурок.

— Спички не забыли? — встревожился Родерик.

Он успокоился лишь после того, как я потряс коробком и нарочито медленно опустил его в карман. Потом он захотел проводить меня к двери, чтобы проверить, хорошо ли я ее запер. Сначала я вынес его ночной горшок, и он настоял, чтобы дверь была заперта даже на время этой короткой отлучки. Пока меня не было, он беспокойно топтался за дверью. Прежде чем уйти, я взял его за руку, но, похоже, всякая задержка его тяготила: пальцы его были вялы, взгляд беспокойно рыскал по сторонам. Захлопнув дверь, я шумно провернул ключ в скважине, чтобы избавить его от сомнений. На площадке я оглянулся: ручка шевельнулась, изнутри дверь подергали — Родерик удостоверился, что ему не выйти. Еще пару раз шевельнувшись, ручка замерла. Вся эта сцена произвела невероятно гнетущее впечатление.

Ключ я вернул миссис Айрес. Она видела, насколько я потрясен и расстроен. Мы помолчали, а затем угрюмо обсудили, что нужно сделать для отправки Родерика в лечебницу.

В общем-то, все было просто. Я позвал Дэвида Грэма, который подтвердил, что Род нуждается в специализированной медицинской помощи, а в воскресенье из Бирмингема приехал заведующий клиникой доктор Уоррен — лично осмотреть пациента и оформить нужные бумаги. После пожара прошло четыре дня, и все это время Род не спал, яростно сопротивляясь моим попыткам дать ему снотворное, а потому находился в почти истерическом состоянии, которое ошеломило даже Уоррена. Я не знал, как Родерик воспримет известие, что, по сути, мы собираемся отправить его в сумасшедший дом, но, к моему громадному облегчению (правда, смешанному с беспокойством), он как-то жалко этому обрадовался. Цепляясь за руку Уоррена, он повторял:

— Вы за мной присмотрите, да? Тогда ничто из меня не выберется. Даже если ему удастся, я буду ни при чем, верно? Если что-нибудь случится, если кто-то пострадает…

Миссис Айрес все это слышала. Она была еще очень слаба и задыхалась, но встала с постели, чтобы встретить доктора Уоррена. Видя, как она расстроена этим безумным лепетом, я отвел ее в малую гостиную, где ждала Каролина. Вскоре к нам присоединился доктор Уоррен.

— Грустное зрелище, — покачал он головой. — Все это весьма печально. В истории болезни сказано, что после ранения его лечили от депрессии, но тогда и намека не было на столь серьезное психическое расстройство. Чем оно вызвано? Какая-то утрата? Еще один шок?

В письме к нему я довольно подробно изложил ситуацию. Однако в глубине души мы оба знали: что-то упущено. Молодой и, в общем, здоровый человек не может беспричинно так быстро деградировать. Уоррен еще раз выслушал рассказ о галлюцинациях, приступах паники и странных отметинах на стенах. Я напомнил о многочисленных заботах землевладельца и хозяина имения.

— Возможно, мы никогда не докопаемся до истинной причины, — резюмировал Уоррен. — Полагаю, вы, как лечащий врач, готовы передать его под мое попечение?

Я подтвердил.

— И вы, миссис Айрес, тоже хотите, чтобы ваш сын перешел в мое ведение?

Она кивнула.

— В таком случае будет лучше забрать его прямо сейчас, хоть я и не собирался этого делать. Я думал, лишь осмотрю его, а через пару дней вернусь с ассистентами. Но мой шофер крепкий парень, а вы, полагаю, согласитесь, что пребывание здесь Родерику вряд ли на пользу. Кажется, он вполне готов уехать.

Мы с Уорреном занялись оформлением бумаг, а миссис Айрес и Каролина поднялись к Роду, чтобы собрать его вещи. По лестнице он спускался, точно древний старик. Его облачили в костюм и твидовое пальто, но он так исхудал и усох, что одежда казалась на три размера больше. Хромота его была столь же заметной, как полгода назад, и я с горечью подумал о времени, убитом на сеансы. Каролина неудачно его побрила — на подбородке виднелись порезы. Глаза его бегали, дрожащие руки тянулись ко рту.

— Мама сказала, я поеду с доктором Уорреном. Это правда? — спросил он меня.

Я кивнул и подвел его к окну, чтобы он взглянул на припаркованный у дома черный «хамбер-снайп» — красивый лимузин, возле которого покуривал шофер. Родерик по-мальчишески заинтересовался автомобилем и даже стал расспрашивать доктора Уоррена о двигателе. Он выглядел вполне разумным, и на какую-то секунду я усомнился в целесообразности нашей печальной затеи.

Но было поздно: бумаги подписаны, доктор Уоррен готов ехать. Когда стали прощаться, Родерик занервничал. Он ласково обнял сестру и даже подал мне руку, но от поцелуя матери глаза его вновь забегали.

— А где Бетти? — спросил Родерик. — Наверное, с ней тоже надо проститься?

Он так разволновался, что Каролина поспешила на кухню. Смущенная Бетти предстала перед хозяином. Родерик коротко ей кивнул:

— Я ненадолго уезжаю, так что тебе одной заботой меньше. Но ты убирай в моей комнате, ладно?

Бетти моргнула и, покосившись на миссис Айрес, ответила:

— Хорошо, мистер Родерик.

— Умница. — В попытке подмигнуть глаз его дернулся. Родерик похлопал себя по карманам, и я сообразил, что он ищет монету.

— Ступай, Бетти, — сгладила нелепость миссис Айрес.

С видимым облегчением служанка шмыгнула в дверь, а Родерик, все еще шаривший по карманам, проводил ее хмурым взглядом. Боясь, что он еще больше разволнуется, мы с Уорреном препроводили его к машине.

Родерик безропотно сел на заднее сиденье. Я пожал руку Уоррену и вернулся на крыльцо к миссис Айрес и Каролине. Скрипнув колесами по гравию, черный лимузин скрылся из виду.

Как я уже сказал, все было сделано в воскресенье, в отсутствие миссис Бэйзли. Не знаю, насколько она была в курсе дела благодаря своим догадкам или сведениям Бетти. Миссис Айрес сказала ей, что Родерик «погостит у друзей», и я поддерживал эту версию, если кто-нибудь о нем справлялся. Я всем говорил, что после осмотра рекомендовал ему взять отпуск для поправки легких, и одновременно, противореча себе, старался преуменьшить последствия пожара. Чтобы не привлекать к Айресам излишнего внимания, даже Росситерам и Десмондам, добрым знакомцам семейства, я скармливал мешанину из вранья и полуправды, надеясь увести их от истины. Вообще-то я не лгун, и постоянная готовность к опровержению слухов порой утомляла. Мне хватало других дел: забавно, однако сеансы с Родом отчасти увенчались успехом, ибо после моей статьи мне предложили членство в больничном комитете, что налагало дополнительные обязанности. Впрочем, я был рад своей загруженности, отвлекавшей от мыслей о Родерике.

Раз в неделю мы с миссис Айрес и Каролиной навещали его в бирмингемской клинике. Поездки наши были весьма скорбны, что в немалой степени объяснялось расположением лечебницы на окраине города, сильно пострадавшего от бомбежек. В Лидкоте не было руин и разбитых дорог, и потому выпотрошенные дома с пустыми глазницами окон, призраками маячившие в вечном городском тумане, нас неизменно угнетали. Однако визиты портило и другое: Родерик был раздражен и замкнут; казалось, он стыдится наших прогулок по зимнему оголившемуся саду и чаепитий в комнате, полной людей с потухшим или безумным взглядом. Вначале он еще спрашивал об имении и ферме, но потом словно потерял интерес к делам Хандредс-Холла. Как могли, мы поддерживали разговор на нейтральные поселковые темы, но из его реплик было ясно, что он весьма смутно представляет, о чем идет речь. Как-то раз он спросил о Плуте.

— Ты же знаешь, Плут умер, — испуганно сказала Каролина.

Родерик сощурился, будто вспоминая, и промямлил:

— Ах да! Верно, была какая-то неприятность. Стало быть, пес помер? Бедняга.

Казалось, он провел в лечебнице долгие годы — так замутнены и неповоротливы были его мысли. Наш третий визит совпал с кануном Рождества, когда пациенты в нелепых картонных коронах разгуливали по больничным коридорам, украшенным блеклыми бумажными цепочками и гирляндами. Вялый Родерик выглядел еще более смурным, и я только обрадовался предложению ассистента Уоррена выслушать отчет о ходе лечения.

— В целом дела его не так уж плохи, — сказал врач. Моложе Уоррена, он производил несколько легкомысленное впечатление. — Во всяком случае, от галлюцинаций он почти избавился. Мы исхитрились накачать его бромидом лития — это помогло, спит он гораздо лучше. К сожалению, его случай далеко не единичен; полагаю, вы заметили — у нас куча пациентов того же возраста: алкоголики, невротики и те, кто считает себя «контуженным»… На мой взгляд, все это часть одной проблемы — последствий войны, которые в зависимости от личностного типа проявляются по-разному. Будь Род из другой семьи, он бы стал игроком, или бабником, или… самоубийцей. Он все еще просит на ночь его запирать, однако, надеюсь, это мы собьем. Прогресс не особо заметен, но… — врач замялся, — потому-то я и пригласил вас на разговор: думается, именно ваши визиты препятствуют улучшению. Он все еще убежден, что его семье грозит опасность, которую он должен держать под контролем, и это его изнуряет. Когда ничто не напоминает ему о доме, он совсем иной, гораздо живее. Мое мнение разделяют и сиделки, которые за ним наблюдают.

Из окна врачебного кабинета я видел больничный двор: съежившись от холода, миссис Айрес и Каролина шли к моей машине.

— Его матери и сестре эти посещения тоже даются нелегко, — сказал я. — Если угодно, я отговорю их от визитов и буду приезжать один.

Врач подвинул ко мне сигаретницу:

— Если честно, лучше вам всем воздержаться от посещений. Вы слишком ярко напоминаете ему о прошлом. А надо позаботиться о его будущем.

— Право же… — Рука моя зависла над сигаретницей. — Ведь я его врач. Кроме того, мы добрые приятели.

— Понимаете, Род очень просил, чтобы на какое-то время вы все оставили его в покое. Извините.

Сигарету я так и не взял. Распрощавшись с врачом, я отвез домой миссис Айрес и Каролину. В последующие недели мы регулярно писали Родерику, изредка получая вялые ответы, которые ничуть не вдохновляли на визит. Комнату с обуглившимися стенами и закопченным потолком заперли. По ночам миссис Айрес часто просыпалась от удушливого кашля, требовавшего лекарства или ингалятора, и потому Бетти переселили в бывшую спальню Рода, расположенную на той же площадке.

— Гораздо удобнее, когда она рядом, — одышливо говорила миссис Айрес. — Ей-богу, девочка это заслужила! Она так добра и была верна нам во всех наших бедах. В подвале ей слишком одиноко.

Что и говорить, Бетти была в восторге от новоселья. Но вот меня ее переезд слегка обеспокоил, а потом, когда я заглянул в ее новое жилье, даже очень расстроил. Авиационные карты, призы и приключенческие книжки исчезли, уступив место жалким пожиткам, которые неузнаваемо изменили комнату: нижние юбки и штопаные чулки, дешевый гребень, россыпь шпилек и сентиментальные открытки на стенах. Вся северная часть особняка, некогда называвшаяся мужской половиной, практически стала нежилой. Омертвелые комнаты напоминали парализованные конечности. Вскоре уже казалось, что Род никогда здесь не жил, — он сгинул еще бесследнее, чем бедняга Плут.

Все понимали, что с отсутствием Родерика Хандредс-Холл вступает в свою новую фазу. В бытовом плане перемены дали о себе знать почти сразу: больничные счета нанесли ощутимый удар по хлипкой финансовой базе имения, потребовав еще более жесткого режима экономии. Теперь генератор почти все время молчал, зимними вечерами дом погружался в кромешную тьму. На столике в прихожей для меня оставляли старый латунный фонарь, и пока я брел по коридору, пропахшие гарью стены то выплясывали в кружок желтоватого света, то вновь ныряли в тень. В малой гостиной миссис Айрес и Каролина при свечах и керосиновых лампах читали, занимались шитьем или слушали радио. Тусклое освещение заставляло щуриться, но все равно комната казалась сияющим островком в море чернильной тьмы. Вызванная звонком, Бетти освещала себе путь свечой в старомодном подсвечнике, тараща глаза, словно персонаж детского стишка.

Меня поразило, что все они с удивительной стойкостью приняли новые условия жизни. С лампами и свечами Бетти была знакома с детства. Казалось, она привыкла и к дому, словно все драматические события способствовали ее утверждению в его укладе, хоть они же вытряхнули из него Родерика. Каролина уверяла, что любит потемки — мол, при постройке дома электричества не предполагалось, и вот наконец-то они живут как должно. Но я понимал, что скрыто за этой бравадой, их скудное существование меня очень тревожило. В разгар болезни Рода мои визиты в Хандредс-Холл резко сократились, но теперь я стал бывать здесь раз, а то и два в неделю, частенько принося гостинцы в виде продуктов или угля, которые якобы получил в дар от пациентов. Приближалось Рождество — день, в который мне, холостяку, всегда было слегка неуютно. В прежние годы я встречал его в семье бывшего коллеги, жившего в Банбери, и нынче мы сговорились быть вместе. Но миссис Айрес обронила как нечто само собой разумеющееся, что ждет меня на праздничный ужин. Растроганный, я извинился перед приятелем и разделил с Айресами их скромную трапезу. Ужин был накрыт за большим столом красного дерева в продуваемой сквозняком столовой, но обслуживали мы себя сами, поскольку Бетти на сутки отпустили к родным.

Однако отсутствие Родерика имело еще один результат. Полагаю, мы все припомнили нашу последнюю совместную трапезу, состоявшуюся незадолго до пожара и омраченную неприятным поведением Рода. Иными словами, каждый из нас виновато почувствовал облегчение от того, что нынче источника неприятности нет. Безусловно, мать и сестра сильно скучали по Родерику. Дом, в котором обитали три тихие женщины, временами казался невероятно безжизненным. Но вместе с тем из него исчезла напряженность. Что касается ведения дел, то в этом, как некогда предсказывала Каролина, отсутствие Рода почти никак не сказалось. Управленческая рутина ковыляла сама по себе и даже, надо сказать, меньше спотыкалась. Каролина обратилась к банкирам и маклерам с просьбой восстановить утраченные в огне документы, после чего истинное финансовое положение семьи открылось во всей его неприглядности. Между Каролиной и матерью состоялся откровенный разговор, после которого и был включен жесткий режим экономии. Каролина безжалостно прошерстила дом на предмет того, что можно продать, и вскоре картины, книги и мебель, которые до недавнего времени сентиментально сохранялись, перешли к бирмингемским торгашам. Наверное, самым решительным ее шагом стало продолжение переговоров с советом графства о продаже части парка. Сделка состоялась под Новый год, а всего через два-три дня я уже видел в парке застройщика Бабба, который вместе с парой топографов колышками размечал площадку под строительство. Вскоре начались земляные работы — спешно рыли траншеи для первых фундаментов и коммуникаций. За ночь разобрали часть ограды, и теперь с дороги был виден дом, сквозь брешь казавшийся еще обособленнее и беззащитнее.


0773148758222493.html
0773192879691338.html
    PR.RU™